О мира Заступнице, Мати Всепетая! Со страхом, верою и любовию припадающе перед честною иконою Твоею Державною, усердно молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе, Умоли, милосердная Мати Света, Сына Твоего и Бога нашего, Сладчайшаго Господа Иисуса Христа, да сохранит в мире страну нашу, да утвердит державу нашу в благоденствии и избавит нас от междоусобныя брани, да укрепит святую Церковь нашу Православную, и незыблему соблюдет ю от неверия, раскола и ересей.
Не имамы иныя помощи, разве Тебе, Пречистая Дево . Ты еси всесильная христиан заступница пред Богом, праведный гнев Его умягчающая. Избави всех, с верою Тебе молящихся, от падений греховных, от навета злых человек, от глада, скорбей и болезней , даруй нам дух сокрушения, смирение сердца, чистоту помышлений, исправление греховныя жизни и оставление согрешений наших; да вси, благодарне воспевающе величия Твоя, сподобимся Небесного Царствия и тамо со всеми святыми прославим пречестное и великолепое имя в Троице славимаго Бога: Отца, Сына и святаго Духа. Аминь.

Поиск по ключевым словам :

Загрузка...

суббота, 23 июня 2012 г.

Святой старец схиархимандрит Севастиан Карагандинский .




Блаженный старец схиархимандрит Севастиан (Стефан Васильевич Фомин) родился 28 октября/10 ноября 1884 года в селе Космодемьянское Орловской губернии в бедной крестьянской семье. Отца его звали Василием, мать - Марфой. Они имели троих сыновей. Старшим был Илларион, 1872 года рождения, средним Роман, 1877 года рождения, и младший в святом крещении был назван Стефаном в честь преподобного Стефана Савваита, творца канонов, в день памяти которого он родился.
В 1888 году родители возили детей в Оптину пустынь к старцу Амвросию. Стефану было тогда 4 года, но он хорошо запомнил это посещение и ласковые глаза благодатного Старца.
Остался будущий батюшка Севастиан сиротой без отца 4-х лет, без матери - 5-ти лет. "Когда родители умерли, - вспоминал старший брат Илларион, - мне было 17 лет. Земля у нас была 9 десятин, ее надо обрабатывать своими руками, хозяйство небольшое - кому вести его? Нас трое братьев, вот мы повздорили, подрались - кто нас разнимет, примирит?" Чтобы укрепить семью, через год после смерти родителей старший брат Илларион женился.
5-летний Стефан был привязан к среднему брату Роману за его нежную душу и мягкое средце. Но Роман избрал путь иноческой жизни и в 1892 году упросил Иллариона отвести его в Оптину пустынь, где был принят послушником в Иоанно-Предтеченский скит.
Илларион имел иной характер - был требовательным, неласковым. Стефан рано узнал тяжесть сиротства. Вспоминая о детстве, старец Севастиан говорил: "Хотя бы кто-нибудь остался из женского пола: или бабушка, или сестра, или тетя, кто бы о тебе в таком возрасте позаботиться мог. Без матери-то плохо, даже со снохой. Помню, было мне лет 8. Я попросил у снохи молока, а она мне: "Подожди". Я рассердился, пошел и побросал на землю конопляные холсты, которые сноха отбеливала и сушила на солнце, и посыпал их грязью. Сноха пожаловалась брату. Брат меня поругал и побил. Побить-то, поругать есть кому, а пожалеть-то некому было".
Стефан хорошо учился, окончил 3-х-классную приходскую школу. Приходской священник давал читать ему книги. От рождения Стефан был слаб здоровьем и на полевых работах трудился мало, а больше на пастбищах пастухом. Он любил скотину, умел с нею обращаться, и крестьяне его ценили. Но, главное, он имел время для чтения книг и молитвы. Сверстники недолюбливали его за то, что он был смирен и кроток. Они насмехались и дразнили его "монахом". А то еще хуже было: зная, что он сострадателен не только к людям, но и к животным, как-то взяли кошку и стали бросать ее на стаю собак, пока те ее не разорвали - об этом батюшка Севастиан после рассказывал с сожалением.
Радостным утешением было для Стефана в зимнее, свободное от крестьянских работ время посещать в Оптиной пустыни среднего брата. Эти посещения имели большое духовное влияние на Стефана, и, когда он подрос, стал просить Иллариона отпустить его в Оптину пустынь. Но брат не пускал. "Какой из тебя монах? - говорил он. - Никуда-то ты не годишься. Да и кто будет мне в хозяйстве помогать?" И Стефан остался помогать брату.
В 1908 году средний брат Роман Фомин по болезни келейно принял монашеский постриг с именем Рафаил, а 16 декабря 1908 года в монастырском храме во имя преп. Марии Египетской о. настоятелем Ксенофонтом был облечен в мантию.
К этому времени окрепла молодая семья старшего брата, и Стефан, утвердившись в своем желании иноческого жития, приезжает к о. Рафаилу в скит Оптиной пустыни, где 3 января 1909 года он был принят келейником к старцу Иосифу.
Находясь при старце, Стефан обрел в нем великого духовного наставника. Впоследствии он часто вспоминал о том времени: "Жили мы (еще один келейник) со старцем, как с родным отцом. Вместе с ним молились, вместе кушали, вместе читали или слушали его наставления".
Старец иеросхимонах Иосиф был ближайшим учеником великого старца иеросхимонаха Амвросия. Ближайшим он был не по внешности только, но и по духу, по силе послушания, преданности и любви. Это было поистине "чадо любимое" отца Амвросия, которое он отродил и воспитал духовно в стенах смиренной убогой "хибарки", проникнутой заветами великих старцев Льва и Макария. Здесь, в этой тесной келье, сделавшейся для о. Иосифа училищем благочестия, он прошел делом самую высокую из наук - монашество, и стал в свое время сам наставником монахов.
12 лет он исполнял должность скитоначальника и старца Скита и Обители, но в связи с болезнью в 1905 году снял с себя эту должность. Он был уже на закате своих лет, и силы заметно оставляли его. Тихо угасал этот светильник монашества, но, ослабевая телесно, духом был бодр и ясен. На должность скитоначальника указом Святейшего Синода в 1905 году был назначен игумен Варсонофий.
В 1910 году в Оптину пустынь, после тайного своего отъезда из Ясной Поляны, приехал Лев Толстой. Стефан был свидетелем этого события. Лев Николаевич приехал в Оптину из Козельска уже поздно вечером и ночевал в монастырской гостинице. Гостиник о. Михаил потом рассказывал, что за чаем Толстой расспрашивал его о старцах, спрашивал, кто принимает из них, принимает ли старец Иосиф, говорил, что он приехал повидаться, поговорить со старцами.
"А приехали, - рассказывал о. Михаил, - они вдвоем. Постучались. Я открыл. Лев Николаевич спрашивает: "Можно мне войти?" Я сказал: "Пожалуйста". А он говорит: "Может, мне нельзя: я - Толстой". "Почему же, - говорю, - мы всем рады, кто имеет желание к нам". Он тогда говорит: "Ну, здравствуй, брат". Я отвечаю: "Здравствуйте, Ваше Сиятельство". Он говорит: "Ты не обиделся, что я тебя братом назвал? Все люди - братья". Я отвечаю: "Никак нет, а это истинно, что все - братья". Ну и остановились у нас. Я им лучшую комнату отвел. А утром пораньше я служку к скитоначальнику о. Варсонофию послал предупредить, что Толстой к ним в скит едет".
О дальнейшем о. Севастиан рассказывал так: "Старец Иосиф был болен, я возле него сидел. Заходит к нам старец Варсонофий и рассказывает, что о. Михаил прислал предупредить, что Л. Толстой к нам едет. "Я, - говорит, - спрашивал его: а кто тебе сказал? Он говорит - сам Толстой сказал". Старец Иосиф говорит: "Если приедет, примем его с лаской, почтением и радостью, хоть он и отлучен был, но раз сам пришел, никто ведь его не заставлял, иначе нам нельзя". Потом послали меня посмотреть за ограду. Я увидел Льва Николаевича и доложил старцам, что он возле дома близко ходит, то подойдет, то отойдет. Старец Иосиф говорит: "Трудно ему. Он ведь к нам за живой водой приехал. Иди, пригласи его, если к нам приехал. Ты спроси его". Я пошел, а его уж нет, уехал. Совсем еще мало отъехал, а ведь на лошади он, не догнать мне было. Затем сообщение старцам от сестры его, монахини Марии, было, что и от нее из Шамордина он уехал. Потом со станции Астапово пришла телеграмма нам о болезни Л.Н., в ней от его имени просили старца приехать к нему. О. Варсонофий сразу выехал, но окружающие Толстого не допустили его ко Льву Николаевичу. О. Варсонофий письмо дочери его Александре передал. Писал ей, что это ведь воля Вашего отца, чтобы я приехал. Все равно не пустили. И жену его Софью Андреевну тоже не допускали. Она в своем вагоне приехала и жила на станции в нем. О. Варсонофий очень тяжело пережил это все, сам почти больной вернулся и всегда волновался, вспоминая это. И говорил: "Хоть он и Лев, а цепей порвать не мог. А жаль, очень жаль". И старец Иосиф сокрушался о нем. "А что кто-то посылал меня, то это неправда. Только по одному желанию самого Льва Николаевича я поехал в Астапово", - утверждал о. Варсонофий".
В апреле 1911 года, на третий день Пасхи, старца Иосифа постигла предсмертная болезнь. 9 мая душа его тихо отделилась от многострадального тела, и в половине второго ночи 10 мая три удара скитского, а вслед за ним монастырского колокола возвестили о кончине старца. 12 мая гроб с его телом руками братии был опущен в могилу, приготовленную около могилы старца Амвросия. Кроткий ученик, 30 лет пробывший при великом старце, возлег на вечный покой у ног своего наставника.
Велика была скорбь Стефана при кончине старца. Но Господь не оставил его безутешным. В келью о. Иосифа перешел старец Нектарий (духовный сын о. Анатолия (Зерцалова) и о. Амвросия). Стефан остался при нем келейником и перешел под его старческое руководство. В 1912 году Стефан был пострижен в рясофор.
В апреле этого же года вследствие интриг и клеветы старец Варсонофий был переведен из Оптиной пустыни настоятелем Старо-Голутвина монастыря. Покидая скит, после напутственного молебна, старец Варсонофий сказал в утешение скорбящей братии: "О. игумен Марко, недавно скончавшийся в монастыре, рассказал мне, что когда умирал брат о. Макарий, то предсказал, что после него будут старцами: о. Амвросий, о. Илларион и о. Анатолий, и что в Скиту не оскудеет старчество. Среди последних старцев будут люди еще выше по духовным дарованиям, чем великие старцы: о.о. Лев, Макарий, Амвросий и Анатолий". С переводом из Оптиной о. Варсонофия собором старшей братии братским духовником и старцем был назначен о. Нектарий.
О. Нектарий жил замкнуто, умел держаться в тени и быть малозаметным. Говорил он притчами, загадками, с оттенком юродства, часто не без прозорливости. Современники старца утверждают, что кто не видел его лично, тот по рассказам не сможет ясно представить его образ, трудно будет судить о характере, о его дивных качествах: воплощенном смирении, необычайной кротости и скромности, любви и всего непередаваемого обаяния его личности. Он, по глубокому своему смирению, старцем себя не считал и всегда говорил о себе: "Я в новоначалии, я учусь, я утратил всякий смысл. Как я могу быть наследником прежних старцев? У них благодать была целыми караваями, а у меня ломтик". Также говорил посетителям: "Вы об этом спросите моего келейника Стефана, он лучше меня посоветует, он прозорлив". В о. Нектарии была прекрасная человеческая простота, и самая упрямая возмущенная душа чувствовала искренность его великой любви, о которой старец сказал однажды сам: "Чадо мое! Мы любим той любовью, которая никогда не изменяется. Ваша любовь - любовь однодневка, наша и сегодня, и через тысячу лет - все та же".
Так, под руководством старца в тихой и мирной пристани для немощных душ человеческих возрастал духовно его ученик и будущий старец о. Севастиан, впитывая в душу свою любовь, мудрость и смирение своего дивного наставника.
У старца Нектария келейников было два. Старшим келейником был о. Стефан, он назывался "летом" за мягкосердие и сострадательность, а младшим - о. Петр (Швырев) Рясофорный монах Петр (Швырев) - из моряков, до революции ходил на Афон. Был младшим келейником старца Нектария, которому был предан нелицемерно и потому им любим. Был простодушен, мужиковат. Работал на шахтах. Погиб от несчастного случая. он назывался "зима", был погрубее, построже. Когда народ в хибарке от долгого ожидания старца начинал унывать и роптать, о. Нектарий посылал для утешения о. Стефана. Когда же ожидавшие поднимали шум, тогда выходил о. Петр и со строгостью умиротворял и успокаивал народ.
А иногда и так бывало (сам батюшка Севастиан об этом рассказывал). Обычно старец о. Нектарий из кельи выходил поздно, в 2-3 часа дня. Народ то и дело посылал о. Стефана сказать старцу, что его ждут, что многим надо уезжать домой. О. Стефан шел в келью к старцу, который тут же говорил: "Сейчас собираюсь, одеваюсь, иду", - но не выходил. А когда выйдет, то при всех обращается к о. Стефану: "Что же ты до сих пор ни разу не сказал, что меня ждет с нетерпением столько народа?" А о. Стефан просит прощения и кланяется ему в ноги.
В Великую Субботу, 13 апреля 1913 года, во время выноса Плащаницы, в больнице от туберкулеза легких скончался о. Рафаил, проболев около 3-х недель. Последние дни он ежедневно причащался Св. Таин и за день до смерти был пострижен в схиму. Как повествует скитская летопись, о. Рафаил проходил послушание старшего цветовода и заменял иногда регента на правом хоре. Отличался молчаливостью и тихостью.
Пострижение в мантию с именем Севастиан (в честь мученика Севастиана ( память 18/31 декабря ) о. Стефан принял в 1917 году. Прогремела революция. Рухнуло многовековое здание государства Российского. Началось время гонений на Церковь Христову.
В ожидании неизбежно грядущих изменений тихо и незаметно продолжали жить в монастыре иноки Оптинские. До них уже доходили известия о закрытии церквей и монастырей и конфискации их имущества. И в Оптиной на монастырской стене уже появилась зловещая дерзкая надпись с угрозой прийти ограбить монастырь. Подобные заявления приходилось слышать и изустно.
10/23 января 1918 года декретом СНК Оптина пустынь была закрыта, но монастырь продолжал существовать под видом сельскохозяйственной артели. Многие, особенно молодые послушники, выходили из монастыря, не удовлетворяясь работой в сельхозартели, где к ним предъявлялись строгие требования. Оставшиеся, в большинстве своем пожилого возраста иноки, твердо решили не уходить из монастыря до последней возможности, пока не прогонят. Все жили под страхом, каждый день и каждый час ожидая изгнания, ареста, тюрьмы, смерти.
На территории монастыря был организован музей "Оптина пустынь". Скит уже не существовал, но старец Нектарий оставался жить со своими келейниками в старческой хибарке и, изнемогая под бременем скорбей, продолжал принимать народ.
В 1923 году в конце пятой недели Великого Поста в монастыре начала работать ликвидационная комиссия. Церковные службы прекратились. Монахи постепенно выселялись. Монастырь перешел в ведение "Главнауки". Монастырские здания были заняты детским домом, конторой музея, частными квартирами. Большая часть братских помещений сдавались музеем под квартиры дачникам. Большинство Оптинской братии переселились в Козельск и близлежащие деревни. Некоторые покупали домики и жили вместе по нескольку человек. К ним прилеплялись инокини уже закрытой Шамординской и других женских обителей, окормлявшиеся прежде у Оптинских старцев. Для иноков, оставшихся без крова, без куска хлеба, не имеющих никаких перспектив на будущее, единственным утешением была молитва. В Скиту кельи старцев по указаниям о. Севастиана были восстановлены в их первоначальном виде как внутри, так и снаружи.
В 1923 году, за два месяца до закрытия монастыря, о. Севастиан принял рукоположение в иеродиакона.
В марте 1923 года был арестован и выслан за пределы губернии старец Нектарий.
Рассказывали, что во время ареста, когда власть требовала, чтобы Батюшка отказался от приема посетителей, ему явились все Оптинские старцы и сказали: "Если ты хочешь быть с нами, не отказывайся от духовных чад твоих". И он не отказался.
Первое время старец жил в селе Плохино (в 45-ти верстах от Козельска), затем перебрался в село Холмищи Брянской губернии (в 50-ти верстах от Козельска). После ареста старца о. Севастиан жил в Козельске вместе с оптинской братией и часто навещал старца в его изгнании.
В 1927 году епископом г. Калуги о. Севастиан был рукоположен в иеромонаха.
29 апреля 1928 года последовала кончина старца Нектария. Свою святую душу он предал Богу под епитрахилью приехавшего из Киева своего духовного сына о. Адриана Рымаренко (впоследствии архиепископ Рокландский Андрей) († 1978).
Неутешно плакал о. Севастиан на похоронах и потом на могиле старца.
Выполняя благословение старца после его смерти уезжать служить на приход, о. Севастиан уехал сначала в Козельск, потом в Калугу, а затем, по приглашению настоятеля Ильинской церкви г. Козлова протоиерея Владимира Андреевича Нечаева Отец ныне здравствующего митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (Нечаева).> приехал в Козлов и от архиепископа Тамбовского и Козловского Вассиана (Пятницкого) получил назначение в Ильинскую церковь. Там он служил с 1928 по 1933 гг. вплоть до ареста. В этот период он вел в Козлове неутомимую борьбу с обновленцами.
О. Севастиан поддерживал связь с жившей в рассеянии братией Оптиной пустыни. Так, в 1929 г. он напутствовал Св. Тайнами вернувшегося из Кзыл-Ординской ссылки, умирающего иеродиакона Кирилла (Зленко) †19.07.1929г.), бывшего письмоводителя старца Варсонофия.
Вскоре был арестован протоиерей Владимир Нечаев, и о. Севастиан взял на себя попечение о его семье.
Богослужения в приходском храме по молитвенному настрою заметно отличались от благоговейных богослужений Оптинского Скита, к которым привык Батюшка. Бывало, что в какой-нибудь праздник он приходил из церкви расстроенный. Он не любил немолитвенного нотного пения и хотел, чтобы клирос пел так, как пели у них в Скиту. А регенту нравилось пение погромче и повеселее, да еще не против был ногой притопнуть. Батюшка настаивал, чтобы перед службой регент брал благословение - что и как петь. Батюшка говорил: "Петь нужно так, чтобы людям хотелось молиться и плакать". А регент возражал: "Его Алтарь, а мой клирос". Но этой вольности Батюшка не допускал, и пели так, как благословлял, по-монастырски.
Бывало еще, что мужчины певчие по большим праздникам требовали денег на вино. Но о. Севастиан никогда не удовлетворял этой просьбы, а если и разрешит - "Кагору", и то с водой. Обедом накормит досыта, купит им по рубашке, утешит чем угодно, только не водкой. И за эту "нелюбовь" терпел Батюшка от мужчин неприятности всю жизнь.
В Козлов к о. Севастиану стали съезжаться сестры по духу. Первая приехала инокиня Шамординского монастыря Агриппина, которую Батюшка определил петь на клирос, затем инокиня того же монастыря Феврония, ее Батюшка определил домохозяйкой. Однажды, управившись с хозяйством, она вышла отдохнуть во двор дома. Ее донимали помыслы: "Зачем я сюда приехала? Батюшка такой же, как все батюшки, работа такая же, как и дома". Вдруг вышел из дома Батюшка, сел с ней рядом и сказал: "Зачем ты ко мне приехала? Я такой же, как все батюшки". Она поняла, что он видит все ее мысли, упала к нему в ноги и попросила прощения. И поняла, что о. Севастиан именно не такой, как все. Мать Феврония осталась с Батюшкой навсегда, была рядом в годы его заключения в Карлаге и в Караганде жила до самой смерти.
Вскоре приехали к Батюшке две девушки из купеческой семьи. Одна из них, инокиня Варвара, 12-ти лет была отдана родителями в Шамордино. К Батюшке они приехали одетыми по-городскому: в туфельках, нежных платьях и косынках. Батюшка посмотрел на них и сказал матери Февронии: "Принеси этим девицам "фезеушные" ботинки, пиджаки и платки. Пусть оденутся и идут в церковь". Они беспрекословно послушались и пошли в церковь в принесенной им одежде. Там встали у самого порога за печкой, чтобы никто их не видел и не засматривался на юных дев. Так Батюшка иногда смирял.
Инокиня Варвара обладала хорошим голосом - альтом, и прекрасной памятью. Она же была и уставщицей. Кроме того, ее называли миротворицей за то, что примиряла ссорящихся. Батюшка про нее говорил: "Если бы Варвара была монах, то была бы иеромонах".
В это время в Козлове проживали и другие иноки и инокини из разоренных монастырей, а также миряне, посещавшие прежде Оптину пустынь. И сердца искренне ищущих спасения неведомой силой влеклись к о. Севастиану. Это не могло не обратить на себя внимания местных властей.
25 февраля 1933 года о. Севастиана вместе с инокинями Варварой, Агриппиной и Февронией арестовали и отправили в Тамбовское ОГПУ для прохождения следствия. На допросах следователем выявлялись контакты о. Севастиана с едиными по духу людьми, а также отношение его к советской власти. На это Батюшка дал прямой ответ: "На все мероприятия советской власти я смотрю, как на гнев Божий, и эта власть есть наказание для людей. Такие взгляды я высказывал среди своих приближенных, а также и среди остальных граждан, с которыми приходилось говорить на эту тему. При этом говорил, что нужно молиться, молиться Богу, а также жить в любви, тогда только мы от этого избавимся. Я мало был доволен соввластью за закрытие церквей, монастырей, так как этим уничтожается Православная вера".
От посторонних передачи в ГПУ не принимали, и оставшиеся на свободе духовные чада Батюшки вызвали телеграммой в Тамбов его дальнюю родственницу. Они провожали ее до тюрьмы, она передавала передачу, разговаривала с Батюшкой. А сестры в обеденное время, когда заключенных выводили из тюрьмы и вели через двор в столовую, стояли у ворот и смотрели в щели. Батюшка, проходя мимо ворот, благословлял их.
2 июня 1933 года заседание Тройки ПП ОГПУ по ИЧО по внесудебному рассмотрению дел постановило: "Фомина Степана Васильевича, обвиняемого по ст. 58-10, II УК, заключить в исправтрудлагерь сроком на 7 лет, считая срок с 25/2-33 г." УФСБ по Тамбовской обл. Дело N Р-12791, т. 1.
Батюшку остригли и обрили. И когда он в последний раз проходил мимо ворот, даже головы не мог поднять от скорби.
Медкомиссия при Тамбовском ФЗИТК признала, что в связи с ограниченным движением левого локтевого сустава (Батюшка в детстве повредил левую руку), он не годен к тяжелому физическому труду. Несмотря на заключение комиссии, о. Севастиан был отправлен в Тамбовскую область на повалку леса, что было ему не по силам. Духовные дети узнали место лесоповала и, невзирая на дальность расстояния, находили возможным приносить ему передачи, утешать и поддерживать, кто чем мог. По воскресным дням осужденных отпускали домой. Домой в Козлов о. Севастиану было далеко, но и по эту сторону леса в деревеньке нашлись духовные дети, которые вечером в субботу ждали его. Там были созданы все условия: помыться, сменить одежду, поесть, помолиться и отдохнуть. Воскресный день проходил в молитве и беседе, о чем сам Батюшка говорил: "Как на Пасху! Как в раю побудешь!" А в понедельник снова надо идти в лес на работу. Но и это прошло. Через год о. Севастиан был переведен в Карагандинский лагерь в поселок Долинка, куда прибыл 26 мая 1934 года.
О своем пребывании в лагере Батюшка вспоминал, что там били, истязали, требовали одного: отрекись от Бога. Он сказал: "Никогда". Тогда его отправили в барак к уголовникам. "Там, - сказали, - тебя быстро перевоспитают". Можно представить, что делали уголовники с пожилым и слабым священником.
По слабости здоровья Батюшку поставили работать хлеборезом, затем сторожем складов в зоне лагеря. В ночные дежурства Батюшка никогда не позволял себе спать, он нес молитвенный труд. И начальство, приходя с проверкой, всегда заставало его бодрствующим. Батюшка рассказывал, как иногда в зону привозили кинофильмы и всех заключенных сгоняли в клуб. "Я в кино не ходил, - вспоминал он, - все идут, а я скажу напарнику: "Ты иди за меня в кино, а я за тебя подежурю". А если приходилось идти, то Батюшка приходил в клуб пораньше и где-нибудь в укромном уголке или под лавкой ложился. Когда поспит, отдохнет, когда молитву почитает.
В последние годы заключения Батюшка был расконвоирован и жил в каптерке в третьем отделении лагеря, находящегося близ Долинки. Он возил на быках воду для жителей ЦПО Центральные промышленные огороды. Бывало, зимой привезет воду, подойдет к быку и греет об него окоченевшие руки. Ему вынесут и подарят варежки. А на следующий день он опять приезжает без варежек (подарил кому-нибудь или отобрали) и снова греет руки об быка. Одежда на нем старая, драненькая. Когда по ночам Батюшка замерзал, он забирался в ясли к скоту и согревался теплом животных. Жители ЦПО давали ему продукты - пироги, сало. Что мог, он кушал, а сало отвозил заключенным в отделение. "В заключении я был, - вспоминал Батюшка, - а посты не нарушал. Если дадут баланду какую-нибудь с кусочком мяса, я это не ел, менял на лишнюю пайку хлеба".
Сестрам Варваре и Февронии, арестованным с Батюшкой, срок не дали. Сестру Агриппину отправили на Дальний Восток, где через год освободили. Она написала Батюшке о своем намерении ехать на родину, а он благословил ее немедленно приехать в Караганду. В 1936 году она приехала, получила свидание с Батюшкой, и он предложил ей купить домик в районе поселка Большая Михайловка, поближе к Карлагу, поселиться в нем, а к нему ездить каждое воскресенье на попутной, "абы какой машине". Спустя 2 года в Караганду приехали сестры Феврония и Варвара. И домик был куплен на Нижней улице - амбарик старенький с прогнувшимся потолком. В нем они устроили две комнаты, кухню, сенцы. Был и огород с колодцем. Сестры Агриппина и Варвара устроились работать в больнице в Новом городе, а Феврония, как малограмотная, работала в колхозе. Приехали в Караганду и другие монахини: Кира, Марфа и Мария. Они поселились жить в Тихоновке. Сестры познакомились с верующими и стали потихоньку собираться для совместной молитвы. Узнав, что в Долинке находится о. Севастиан, верующие стали помогать ему. В воскресные дни сестры приезжали к Батюшке в отделение. Кроме продуктов и чистого белья, они привозили Св. Дары, поручи, епитрахиль. Все вместе выходили в лесок, Батюшка причащался сам и сестер исповедывал и причащал. Заключенные и лагерное начальство полюбили Батюшку. Злобу и вражду побеждали любовь и вера, которые были в его сердце. Многих в лагере он привел к вере в Бога и не просто к вере, а к вере настоящей. И когда Батюшка освобождался, у него в зоне были духовные дети, которые по окончании срока ездили к нему в Михайловку. А много лет спустя, когда открылась в Михайловке церковь, жители Долинского отделения ЦПО поехали туда и узнали в благообразном старце-священнике своего водовоза.
Подошел к концу срок заключения. Батюшка был освобожден из лагеря 29 апреля 1939 года накануне праздника Вознесения Господня. Он пришел к своим послушницам в крошечный домик, где пол мазался желтой глиной, а на кухне за ширмой на большом сундуке была его постель. И жили они - мать Феша, мать Варя, мать Груша, позже мать Екатерина к ним приехала из заключения и Батюшка. Утром рано вставали, читали положенное правило, сестры шли на работу, а Батюшка дома оставался. Он за водичкой ходил, обед варил, обувь чинил и чистил. Сестры этим смущались, но старшие монахини, жившие в Тихоновке, сказали им: "Что Батюшка делает - вы не понимаете и потому молчите". Литургию служили тайно, и ежедневно Батюшка вычитывал суточный круг богослужения.
Перед войной он ездил в Тамбовскую область. Духовные чада Батюшки, много лет ожидавшие его возвращения из лагерей, надеялись, что он останется с ними в России. Но Батюшка, искавший исполнения не своей воли, а предавая себя в волю Божию, прожив неделю в селе Сухотинска, снова возвратился в Караганду, в тот удел, который был назначен ему Божественным промыслом.
Население Караганды в те годы составляли прикрепленные к угольным шахтам с пометкой "навечно" все те же спецпереселенцы, а так же освобождавшиеся со справкой "вечная ссылка в Караганду" бывшие узники Карлага. Более двух третьитх населения города не имело паспортов. Жили ссыльные в темных чуланах, землянках и сарайчиках, и каждые 10 дней они обязаны были отмечаться в комендатурах.
Караганда была голодным городом, особенно плохо с хлебом было в военные и послевоенные годы. Батюшка сам ходил в магазин получать хлеб по карточкам. Одевался он, как простой старичок, в очень скромный серенький костюмчик. И вот он шел, занимал очередь. Очередь подходила, его отталкивали, он снова становился в конец очереди и так не один раз. Люди это заметили и, видя его незлобие и кротость, стали без очереди пропускать Батюшку и давать ему хлеб.
В 1944 году Батюшкой и сестрами был куплен на Западной улице дом побольше. Батюшка ходил по дому, все по-хозяйски оглядывал и говорил, что и как надо переоборудовать. "Да зачем же, батюшка, - возражали сестры, - не в Казахстане же нам век вековать! Вот кончится война, и поедем с вами на Родину". "Нет, сестры, - сказал Батюшка - здесь будем жить. Здесь вся жизнь другая, и люди другие. Люди здесь душевные, сознательные, хлебнувшие горя. Так что, дорогие мои, будем жить здесь. Мы здесь больше пользы принесем, здесь наша вторая родина, ведь за 10 лет уже и привыкли". Так и остались они навсегда, все до смерти, в Караганде. И на Михайловском кладбище похоронены все рядом с Батюшкой. Трех из своих монахинь, Агриппину Варвару и Екатерину, Батюшка сам похоронил, хотя они были много его моложе Все они заболели сердцем после нападения на домик на Нижней улице бандитов. Перепугались до полусмерти, и это подорвало их здоровье. Матери Февронии не было в ту ночь дома, и она пережила всех троих. Батюшка, предвидя беду, настаивал на переезде своих послушниц в район Мелькомбината. Но это было далеко от Б. Михайловки, и матушки никоим образом не захотели уезжать далеко от храма. Так и не послушались Старца, за что и пострадали, и умерли одна за другой от инфаркта. Вскоре после нападания Батюшка купил для них дом рядом с церковью, но силы трех монахинь были уже подорваны. Имена их в монашестве: Александра, Вера и Елена. Мать Феврония была пострижена после смерти Батюшки с именем Фекла. Скончалась в 1976 г.
А тогда, в 1944 году, в новом доме на Западной улице была устроена небольшая домовая церковь, и о. Севастиан тайно совершал в ней Божественную Литургию. В доме у Батюшки всегда была чистота, тишина и необычайный покой. В комнатах было много икон, перед которыми теплились огоньки лампад.
Шло время. Жители Михайловки, узнав о Батюшке, стали приглашать его к себе, в свои дома. Разрешения на совершение треб не было, но Батюшка ходил безотказно. Народ в Караганде был верный - не выдадут. Не только в Михайловке, но и других районах полюбили Батюшку, поверили в силу его молитв. Со всех краев в Караганду стали съезжаться духовные чада старца - монашествующие и миряне, ищущие духовного руководства. Ехали из Европейской части России, с Украины, из Сибири, с дальних окраин Севера и Средней Азии. Он всех принимал с любовью и помогал устроиться на новом месте. Домики в Караганде в то время продавались недорого. Они принадлежали спецпереселенцам, которые, со временем выстраивали для себя новые дома и продавали свои саманные хибарки. Батюшка давал деньги на покупку домика тем, у кого их не было, или добавлял тем, кому их не хватало. Деньги ему со временем возвращали, он отдавал их другим и т. д.
Вокруг Караганды открывались новые шахты и рудники, и устроиться на работу тоже было нетрудно. Скоро в Михайловке "батюшкиных" стало очень много, и они все прибавлялись, а Батюшка всегда был светлым, любящим, ко всем ласковым, всем доступным. А однажды, когда он с монахинями Марией и Марфой ходил на кладбище, что за Тихоновкой, где посредине кладбища были общие могилы, в которые клали в день по двести покойников-спецпереселенцев, умиравших от голода и болезней, и зарывали их без погребения, без насыпи, без крестов, и, посмотрев на все это и обо всем наслушавшись, старец сказал: "Здесь день и ночь, на этих общих могилах мучеников, горят свечи от земли до неба". И был Батюшка молитвенником за всех их.
А Караганда росла и строилась, вбирая в себя разделенные участками степи, шахтами и рудниками старые переселенческие поселки, поселки спецпереселенцев 30-х годов, селения немцев, высланных в Караганду из Поволжья в военные годы. Первым был выстроен Копай-город, затем поселки 1-го и 2-го рудников, затем возле крупных шахт был отстроен Старый город, и уже после войны стал строиться со всем размахом областного промышленного центра многоэтажный Новый город. Михайловка оказалась самым близким районом, вплотную прилегающим к Новому городу. А церковь в Караганде была только одна - на 2-м руднике.
В ноябре 1946 года по благословению старца православные жители Большой Михайловки подали в соответствующие местные органы власти заявление о регистрации религиозной общины. Не добившись на месте положительного результата, верующие обратились с ходатайством в Алма-Ату к Уполномоченному по делам религии в Казахстане. В ответ на это ходатайство в ноябре 1947 года в Карагандинский облисполком пришло распоряжение: "Запретить священнику Севастиану Фомину службы в самовольно открытом храме". Повторные заявления направлялись в Алма-Ату и в 1947, и в 1948 годах. Верующие ездили ходатайствовать в Москву, обращались за поддержкой в Алма- Атинское Епархиальное управление. К военкому Карагандинской области писали родители погибших в годы ВОВ воинов, единственным утешением для которых было помолиться за своих погибших на войне сынов: "но нас, - говорилось в письме, - лишают и этой возможности" Совет по делам религии при Совмине КССР, переписка с уполномоченным Д. 1 л. 12; Д.4, л. 45.
К Большемихайловскому приходу, кроме Нового города, примыкали районы Мелькомбината, Федоровского пласта, Михайловской железнодорожной станции, районы Сарани, Дубовки, 10 кирзаводов, район Новостройки, районы пяти карагандинских угольных разрезов, несколько шахт и прочие (всего 20 пунктов). А Батюшка был один, помогали ему только монахини.
Верующие просили зарегистрировать молитвенный дом хотя бы в качестве филиала существующего на 2-м руднике Кировского молитвенного дома.
В результате в 1951 году Михайловский молитвенный дом, где некоторое время все-таки совершались требы, был окончательно закрыт. И только в 1953 году добились официального разрешения на совершение в Большемихайловском молитвенном доме церковных таинств и обрядов - крещения, отпевания, венчания, исповеди. Теперь к Батюшке могло обращаться гораздо большее число людей, но Литургию Батюшка мог служить только тайно на частных квартирах верующих. И после утомительного трудового дня, после келейной молитвы Батюшка, маленький, худенький, в длинном черном пальто и в черной скуфейке в 3 часа ночи шел своей легкой, быстрой походкой по темным карагандинским улицам в заранее условленный дом, куда по одному, по два собирались православные. По Великим праздникам Всенощное бдение служили с часа ночи, а после короткого перерыва совершалась Божественная Литургия. Окна плотно завешивались одеялами, чтобы не пробивался свет, а внутри дома было светло и многолюдно. Службу заканчивали до рассвета и так же, по темным улицам, по одному - по два люди расходились по домам.
К этому периоду времени относится приезд в г. Караганду двух монахинь высокой духовной жизни - матери Агнии и матери Анастасии, которым о. Севастиан был хорошо знаком еще по Оптиной пустыни. Мать Агния - духовная дочь старца Варсонофия, талантливая художница, - с юных лет обучалась иконописному искусству в Знамено- Сухотинском монастыре. Она была начитана, хорошо знакома с творениями Святых отцов, внутренне была очень сдержана и интеллигентна. Мать Анастасия по благословению старца Нектария несла подвиг юродства. Она часто совершала поступки, противоречащие здравому смыслу, значение которых открывалось впоследствии. И свою заботу обо всех, ангельскую доброту своей души она старалась скрыть за внешней суровостью, делая порою резкие замечания ближним и обличая их грехи и недостатки. Но боялись мать Анастасию только еще не привыкшие к ней, а знающие ее платили ей той же любовью и большим уважением. Обе эти старицы были наделены благодатными дарами. Они видели человека насквозь, многое прозорливо предсказывали, но имея глубокое смирение, жили под старческим водительством о. Севастиана.
А хлопоты об открытии храма продолжались. Снова и снова ездил в Москву преданный Батюшке человек - Александр Павлович Кривоносов. И привез, наконец, в 1955 году исходатайствованный им документ о регистрации религиозной общины в Большой Михайловке.
Начались реконструкционные работы по переоборудованию жилого дома в храмовое здание. Всем руководил Батюшка. Были сняты перегородки между стенами, на крыше сооружен голубой купол-луковка, какие бывали на старинных церквах лесных скитов. Зорко наблюдавшие за ходом работ представители местной власти категорически запретили поднимать крышу храма даже на сантиметр. Тогда Батюшка благословил в одну ночь тайно собраться народу и в течение этой ночи углубить на 1 метр пол в церкви. Люди взялись за лопаты, и за ночь было вывезено грузовиками 50 кубометров земли. Таким образом потолок от пола стал на метр выше прежнего. Пол быстро покрыли досками, и утром в церкви уже совершался молебен.
Во дворе построили дом, назвав его "сторожкой", к которой постепенно пристроили четыре комнаты: трапезную с кухней, келью для келейниц и большую светлую комнату с теплым тамбуром, которая стала батюшкиной кельей. Далее во дворе устроили открытую часовню для служения Пасхальной Заутрени и Крещенского водосвятия, в кухне были наставлены нары для приезжих, которых особенно много было под праздники (через несколько лет нары убрали по приказу Горсовета). Жители Михайловки стали приносить сохранившиеся у них иконы. Некоторые из икон были спасены ими при закрытии в 1928 году старой Михайловской церкви. Так дивной красоты икону "Скоропослушницы", некогда заказанную на Афоне первыми насельниками Большой Михайловки - переселенцами из Белорусии, Батюшка решил поместить в иконостас. Мать Агния написала для иконостаса в одинаковом с Владычицей размере икону Спасителя с Евангелием. И много других икон было написано ею для Михайловской церкви. Церковную утварь, служебные и святоотеческие книги прислал из Москвы бывший узник Карлага протодиакон Иаков. Ив 1955 году в день Великого праздника Вознесения Господня, освятили в Большой Михайловке церковь в честь Рождества Пресвятой Богородицы.
Священников Батюшка подбирал себе сам. Сначала приглядывается, потом призовет и скажет: "А вам надо быть священником". Так было с Александром Павловичем Кривоносовым, занимавшим руководящую должность по аграрному хозяйству при Облисполкоме. Он испугался этих слов, пришел домой и не мог заснуть - плакал. Но ослушаться не посмел, пришел к Батюшке и сказал: "Благословите, я согласен". - "Ну вот и хорошо, подучитесь пока, а потом поедете в Алма-Ату принимать священный сан. Сохранилось письмо старца Севастиана к митрополиту Алма-Атинскому и Казахстанскому Николаю (Могилевскому)."Ваше Преосвященство, Владыко святый Николай, прошу Вашего Святительского благословения, Ваш послушник, недостойный Севастиан. Владыко Святый, прошу Вас убедительно, если можно это, посвятить во священники Александра Павловича Кривоносова, ввиду того, что мое здоровье слабеет, приходится с большим трудом обслуживать приход. Вот сейчас наступает Святая Четыредесятница, бывает много исповедников и причастников, поэтому мне бывает тяжело одному выполнить это святое дело. Поэтому я, грешный, прошу не отказать моей просьбе и моих прихожан, рукоположить Александра Павловича в иереи. Александр Павлович человек нравственный, трезвый, во всех отношениях достоин иерейского звания."
Об Александре Павловиче Кривоносове следует сказать подробнее. В молодости он посещал Шамординскую женскую обитель, и блаженная Пелагия, которая там жила, много говорила ему о его жизненном пути в будущем. Так, она сказала, что он отойдет от православия, будет увлекаться различными религиозными и политическими течениями, а в конце жизни станет "архимандритом Дивеева".
Впоследствии ее слова оправдались. Он отошел от правословия, примкнул к староверам, увлекся иными религиозными течениями. Но когда в Караганде встретился со старцем Севастианом, старец так на него повлиял, что он окончательно и бесповоротно утвердился в православии и принял священный сан. О. Александр стал добрым, любвиобильным пастырем и делателем молитвы Иисусовой. Он до смерти ожидал исполнения предсказания блаженной Пелагии и говорил: "Все, что она мне предсказала, исполнилось. Только одно не исполнилось". Но если смотреть шире, то исполнилось все. Из этого пророчества можно заключить, что старец Севастиан создал в Караганде "Дивеевскую обитель", т. е. женскую общину, подобную общине Дивеевской. После смерти старца о. Александр стал настоятелем. Значит, в очах Божиих он был "архимандритом Дивеева", что и прозревала блаженная Пелагия. О. Александр почил о Господе 5 июля 1971 года. Другой священник, Серафим Николаевич Труфанов, по желанию своего отца-священника, принял священный сан давно, но долгое время работал экономистом. Он, как и отец Александр, был одиноким. Потом Батюшка послал в Алма-Ату для рукоположения церковного старосту Павла Александровича Коваленко. О. Павел стал четвертым священником. Диакон о. Николай Самарцев, посвященный целибатом, был также ставленник Батюшки.
 Батюшка был настоятелем храма одиннадцать лет - с 1955 по 1966 гг., до дня своей кончины.
22 декабря 1957 года, в день празднования иконы Божией Матери "Нечаянная радость", архиепископом Петропавловским и Кустанайским Иосифом (Черновым) Батюшка был возведен в сан архимандрита и награжден Патриаршей грамотой "За усердное служение Святой Церкви".
В 1964 году ко дню своего Ангела был награжден архиерейским посохом - награда, примеров не имеющая. Перед блаженной своей кончиной Батюшка был пострижен в схиму.
Неутомимое подвижническое служение Православной Церкви от послушника в скиту Введенской Оптиной пустыни до настоятельства и посвящения в сан архимандрита Батюшка исполнял 57 лет - с 1909 по 1966 год.
Батюшка сохранял безупречное исполнение церковного Устава, не допуская при богослужении пропусков или сокращений. Церковные службы были для него неотъемлемым условием его внутренней жизни. Батюшка особенно благоговел перед праздниками Вознесения Господня и Святой Троицы, как завершающими дело Христа Спасителя, как венцом всех Таин Христовых. В беседах его любимым образом был Иоанн Богослов, память которого он совершал особенно торжественно и благоговейно. Часто скорбел о недостойном почитании своей паствой этого Апостола Любви и говорил: "Вот, сегодня день памяти перенесения мощей святителя Николая, - и церковь полна народа. А вчера был праздник святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова, - и церковь была полупуста. Как же вы не понимаете, кто выше и кого надо больше почитать? Какой праздник больше?" Так же он особенно чтил все семь дней памяти Предтечи и Крестителя Господня Иоанна и память святых бессребреников Космы и Дамиана (1/14 июля), как покровителей той местности, где он родился.
Батюшка придавал большое значение тому, чтобы люди ставили свечи. Иногда он звал к себе кого-нибудь из своих духовных чад или прихожан, давал пучок свечей и говорил: "Молись и ставь свечи почаще". То ли что-то угрожало человеку, то ли Батюшка видел, что тот редко ставит свечи. Объяснение этому часто открывалось впоследствии. Но одной своей духовной дочери монашеского устроения он при каком-то случае сказал: "Вам ставить свечи необязательно, сами свечой будте". Так же Батюшка учил почитать иконы и об иконах с благоговением говорил: "Торжество Православия - праздник. Что же празднуется? Что иконоборческую ересь победили и низвергли. На иконах благодать Божия. Они даны нам в помощь от Бога и защищают нас от темной силы. Есть особые святыни, где накапливается благодать Святаго Духа. И иконы есть особые по славе благодати. Есть намоленные веками чудотворные иконы, и, как ручейки, они несут от Господа благодать". Если Батюшка замечал, что кто-нибудь не прикладывается к иконам, говорил тому: "Ты, дорогой, когда что-либо размышляешь и отвергаешь, то имей в своем уме и сердце правильную рассудительность". Одному сказал: "Ты, дорогой, сначала пойми, что трудно тебе понимать многое, а потому и ошибаешься легко. А то ведь так и невежество свое люди за мудрость принимают". Однажды в беседе батюшка сказал, что старец Нектарий всегда говорил, что мудрость, разум, рассудительность - есть дары Святаго Духа. Они приводят к благочестию. И что человек, лишенный дара рассуждения, часто помышляет в себе превосходство над другими. "Где от злой силы защиту искать, как смирение, а не гордость, стяжать".
Постоянной заботой Батюшки было устроение в людских душах глубокого мира через отсечение своей воли. Жизнь среди мира, свою и своей паствы, он старался приблизить к жизни монастырской. Очень огорчался, если кто не слушался и не выполнял его совета, - это было всегда во вред и часто к несчастью человека. Огорчался он до скорби. Отчитает, отвернется и не благословит. Если же увидит слезы, или же что человек раскаялся и в конце концов послушался его совета, очень обрадуется, пожалеет его, и через некоторое время сам чем-нибудь порадует. Однажды он говорил одной девушке: "Ты же не послушалась меня, что же ты теперь пришла, плачешь и просишь? Теперь придется терпеть". И, обратившись к девушкам, сказал: "Что же вы меня не слушаетесь? Почему? Ведь я же... - запнулся, - не всегда ошибаюсь". Таково было его смирение. Даже плакал Батюшка от непослушания чад. Так же часто плакал, принимая исповедь. Почему? То ли ужасался грехам, то ли не видел должного раскаяния, то ли предвидел что-то...
Любовь Батюшки была нежная, заботливая. Иногда он сердился, но редко. Выходило у него это очень по-детски. Говорил: "Вот я возьму палку и так тебе дам, так тебе дам палкой!" Люди часто в таких случаях падали на колени и просили прощения. Не палка, конечно, была страшна, а то, что расстроили Батюшку. Как-то раз он проговорился во время откровенной беседы: "Скольким я продлил жизнь..."
Батюшка обладал тонким юмором и любил пошутить, но всегда очень доброжелательно. Он не жалел времени на беседу с человеком. Каждый его совет приводил к благополучию. Жизнь верных чад Батюшки была примером порядка. Их называли "батюшкины", говорили, что добрая половина Михайловки, как негласный монастырь.
Здоровье у Батюшки было слабое. Особенно страдал он от сужения пищевода. Все знали, что во время еды его ни в коем случае нельзя беспокоить и отвлекать разговорами. Он тут же начинал кашлять, что иной раз заканчивалось рвотой. Эта болезнь была следствием нервных потрясений, во множестве перенесенных старцем за его долгую жизнь. Он всегда был в напряжении. Когда церковь была еще не зарегистрирована, и Батюшка тайно, с самыми близкими служил литургии, он постоянно испытывал чувство страха. Он говорил: "Вот вам - батюшка, послужи! А вы знаете, что я переживаю?" Ведь он нарушал закон, в любое время могли прийти и всех арестовать. И впоследствии, когда в церкви служили открыто, у Батюшки этот страх немного оставался. Бывало, заходит в церковь человек в погонах, а Батюшка уже думает: "Могут сейчас подойти, прервать службу и арестовать". Однажды кто-то из чад сказал Батюшке: "Я боюсь вот такого-то человека". А он улыбнулся и говорит: "Да? А я вот не боюсь его. Я никого не боюсь. А вот боюсь, что церковь закроют. Вот этого я боюсь. Я за себя не боюсь, я за вас боюсь. Я знаю, что мне делать. А что вы будете делать - я не знаю". Это батюшкины слова.
Когда Батюшка был в силе, он после каждой литургии служил молебен. Пел хор, читались два акафиста. А когда ослабел, акафисты читались наполовину. В конце молебна Батюшка давал целовать крест и обязательно говорил кратенько слово. Хоть тихоньким голоском, но всегда давал какое-то назидание. Конечно, на молебны оставалась вся церковь. В церкви было много молодежи. Только на клиросе дисконтовые партии до 17-ти девочек стояло пело. И все скрывались, когда приезжал уполномоченный с проверкой. Как только сообщают: "Власти!" - все прячутся. По 8 человек приезжало с уполномоченным. В храм заходят, а на клиросе одни старушки стоят. Власти все мечтали церковь закрыть, и Батюшку часто "туда" вызывали. Он приедет, а они ничего не могут сказать. "Что за старичок, - говорят, - что мы не можем ничего? Ну, пусть постарчествует, а как его старчество пройдет, церковь закроем". И все разговоры представители местной власти предпочитали вести с о. Александром. Духовная высота Батюшки ими явно ощущалась, она как бы пугала их, внушая благоговейный страх. Однажды уполномоченный по делам религии при Облисполкоме стал требовать от старосты батюшкиного храма, чтобы священнослужители перестали выезжать в г. Сарань и пос. Дубовку, так как они относятся к другому району. Староста передал это требование Батюшке, и Батюшка на другой день вместе со старостой сам поехал в Облисполком. И когда Батюшка заговорил с уполномоченным, тот сразу переменил тон - стал объясняться и даже извиняться перед Батюшкой. Батюшка обратился к нему: "Товарищ уполномоченный, вы уже нам разрешите по просьбе шахтеров совершать требы в Сарани, в Дубовке и других поселках. Иногда просят мать больную причастить, или покойника отпеть." Уполномоченный благосклонно отвечал: "Пожалуйста, о. Севастиан, исполняйте, не отказывайте им". И какие Батюшка ни предлагал ему вопросы, он почти ни в чем не отказал и старосте впоследствии уже никогда не упоминал об этом.
Торжественным событием для батюшкиных чад были день его Ангела и день рождения. Всем хотелось подойти к Батюшке, поздравить его, сделать ему хоть небольшой подарок. Но Батюшка не любил ни почестей, ни особого внимания к себе, не любил принимать подарки. Все соберутся его поздравить, а он приедет поздно вечером или на другой день. Однажды в день Ангела Батюшка вернулся вечером домой, открыл дверь кельи и, еще не войдя в нее, он неожиданно вскрикнул: "Кто?! Кто позволил засорять мне душу и келью?!" Келейницы, обеспокоенные такой реакцией, заглянули в келью и увидели, что около его кровати стоят новые бурки. Их кто-то поставил без батюшкиного благословения.
Так же не любил Батюшка, если кого-то особенно превозносят, он сразу же скажет о каком-либо недостатке этого человека. А если увидит, что кого-то уничижают, тут же найдет в человеке самые лучшие качества. Какие бы грехи не были, но найдет хорошее.
У Батюшки была высокая требовательность к себе. Он часто повторял, что свой долг надо выполнять неуклонно. Кто-то сказал ему после панихиды: "Вы опять сегодня очень устали, Вы так долго служили панихиду". Он взял со стола булочку и, показав ее, сказал: "Вот, видите, за каждую такую булочку я должен отмолиться". В то же время Батюшка был всегда и во всем умерен. "Надо держаться царского пути, - говорил он, - т. е. во всем придерживаться золотой середины, а, главное, - всегда полагаться на волю Божию и Его Божественный Промысл".
Он очень любил природу, жалел животных, особенная мягкость души была в нем. Однажды жившая на кухне кошка принесла 5 или 6 котят. Повариха завела разговор о том, что котят надо утопить. Батюшка, случайно проходя мимо, услышал этот разговор. Он весь затрепетал, затрясся и почти закричал: "Не смейте топить! Всех вырастим!" Котята были оставлены, и когда подросли, их всех, чуть не в драку, разобрали "на благословение от батюшки" михайловские прихожане.
Батюшка часто ездил в поселки Дубовка, Сарань, на Федоровку, в Топар. На дому крестил, на дому отпевал. В тех местах, где он бывал, в данный момент образованы приходы по его молитвам. Бывал он и в поселке Долинка, где отбывал свой срок заключения. И сохранился в Долинке в лагере, где он сидел, крест на дереве, который Батюшка своей ручкой вырезал. С той поры дерево выросло, и вместе с ним вырос крест. Там, в Долинке, почти под каждым деревом человек похоронен, заключенный, почти под каждым деревом могила.
Но особенно Батюшка любил бывать в поселке Мелькомбинат. Он говорил, что в Михайловке у него "Оптина", а на Мелькомбинате - "Скит". Туда он собирал своих сирот и вдов, покупал им домики и опекал их. И когда он приезжал на Мелькомбинат помолиться, люди бросали свои дела и заботы, и один по одному спешили туда, где Батюшка, лишь бы получить благословение и утешиться. Батюшка каждого с любовью встречал, каждому давал свое назидание. Дух здесь мирный царил.
На Мелькомбинате со своей младшей дочерью и внучкой Таисией жил приехавший к Батюшке овдовевший его старший брат Илларион. Он был уже глубоким старцем высокого роста и прямой осанки. По воскресным и праздничным дням Илларион Васильевич с дочерью и внучкой приезжал в церковь. Подходя под благословение к Батюшке, он кланялся ему до земли и целовал благоговейно руку, а на исповеди становился на колени. Перед смертью он был пострижен в рясофор, и Батюшка сам отпел своего старшего брата - инока Иллариона.
По унаследованному монастырскому обычаю Батюшка особенно любил совершать заупокойные службы, и ежедневно сам служил панихиды. Говорил, что больше любит отпевать и поминать женщин, потому что на них гораздо меньше грехов. Ему были видны грехи усопших. Бывало, он в 3 или в 4 часа утра поднимал своих послушниц, чтобы они принесли ему заупокойные поминания. А людям - уже после смерти Батюшки - было такое сновидение: стоит много церквей, все золотые, высокие, и среди них одна маленькая церковь вся в крестах. Люди спрашивают: "Чья эта церковь вся в крестах?" " - "Это, - отвечают им, - церковь схиархимандрита Севастиана. Он любил за покойников молиться, и потому эта церковь вся ограждена крестами, так что никто не может ничего сделать". И она стоит вот уже 40 лет.
При общении с Батюшкой как-то само собой и неоспоримо становилось ясно, что душа живет вечно, что со смертью не оканчивается жизнь, а только упраздняется тело. И это было просто, и говорил он об этом просто.
Несомненно, что Батюшка обладал даром прозорливости, хотя и этот дар Батюшка не выказывал явно. Его прозорливость открыто проявлялась лишь в том случае, когда этого требовала ситуация.
Однажды Батюшка служил панихиду и читал записки с именами поминаемых: "Иоанна, Симеона, Ольги, Марии..." При чтении он остановился и, держа в руке записку, оглянулся. "Кто подал поминание - Иоанна, Симеона, Ольги, Марии?". "Я, батюшка", - отозвалась одна женщина. - "А Симеон когда умер?" - "Давно, батюшка". - "Возьмите вашу записку, я не буду поминать. Принесите справку о его смерти". Женщина вспыхнула: "Что вы, батюшка, я же не молоденькая это делать Есть грубое поверие, что если записать имя живого человека в поминание за упокой, он начнет сильно тревожиться, и его тянет вернуться к той, которая его так поминает.". "Вот и хорошо. Принесите справку". Женщины этой Батюшка не знал, она была приезжая, иначе не рискнула бы его обманывать.
Еще такой был случай. Пела в церкви на клиросе одна девушка, Мария Стаканова. Она воспитывалась в детском доме, куда поступила из дома малюток, и ничего не знала о своих родителях. Как-то Мария подошла к Батюшке и сказала ему, что скорбит о том, что не знает имени своих родителей, их национальности и не может их поминать и молиться об их упокоении. "Мне сейчас некогда, - сказал Батюшка, - ты завтра подойди, поговорим". Назавтра он сам подозвал ее и сказал: "Маруся, родители твои были русские, православные, высланные. Имя отца было..." - и он назвал его и назвал имя матери.
Мария очень обрадовалась и стала подавать за них поминания.
Открыто Батюшка никого не исцелял и не отчитывал, и по своей скромности и простоте всегда говорил: "Да я никого не исцеляю, никого не отчитываю, идите в больницу". "Я, - говорил он, - как рыба, безгласный," - так он себя уничижал. Он помогал людям своей тайной молитвой. О бесноватых говорил: "Здесь они потерпят, а там мытарства будут проходить безболезненно... Я не хочу с вас кресты снимать. Здесь вы потерпите, но на небе большую награду приобретете", - и утешал их, болящих. У Батюшки была духовная мудрость, великое терпение. Когда кто-нибудь ропщет на ближнего, он скажет: "Я вас всех терплю, а вы одного потерпеть не хотите". Не поладит кто, он беспокоится: "Я настоятель, а всех вас слушаю". Он заботился о спасении каждого, это была его цель. Он просил: "Мирнее живите". Однажды поехали на требу и забыли кадило. Стали друг друга укорять. Батюшка сказал: "Я сам виноват", - и все замолкли. Батюшка говорил: "Вот, набрал я вас здесь всех слепых, хромых, тюшкиных и матюшкиных. Сам я больной и больных набрал". Служил с ним о. Александр, у которого голоса не было, и у о. Павла тоже был слабенький голосок. "Ну, собрались, и будем помаленьку служить, тюшкины- матюшкины!"
Батюшка не благословлял ездить по монастырям. "Здесь, - говорил он, -и Лавра, и Почаев, и Оптина. В церкви службы идут - все здесь есть". Если кто-то собирался куда переезжать, он говорил: "Никуда не ездите, везде будут бедствия, везде - нестроения, а Караганду только краешком заденет".
Святейший Патриарх Алексий очень желал видеть Батюшку и беседовать с ним. Он благословил Владыку Питирима (Нечаева) привезти Батюшку хотя бы самолетом. Но Батюшка был уже слаб и не дал согласия: "Самолетом я не гожусь летать"- ответил Старец и остался в Караганде.
Так, в подвиге любви и самоотверженного служения Богу и ближним шли годы. Батюшка стал заметно слабеть. Нарастала слабость, одышка, боли во всем теле, полное отсутствие аппетита. Почти постоянно были боли в области грыжи, в грудной клетке. Лечащие врачи проводили комплексное лечение, но состояние Батюшки не улучшалось, только временно облегчались его страдания. Но также ежедневно в богослужебное время Батюшка бывал в храме. Он говорил: "Какой же я священнослужитель, если Божественную литургию или всенощную пробуду дома?" Он ежедневно служил панихиды, но литургию совершал уже только по праздникам Сохранилось письмо того времени старца Севастиана к архиепископу Алма-Атинскому и Казахстанскому Иосифу (Чернову) "Преосвященнейший Владыко Иосиф. Прошу Вашего святительского благословения на всех нас и прошу прощения, что до сих пор не мог Вам написать ответа. Я давно все собирался написать Вам и поздравить с праздником, но так и не пришлось. Поздравили телеграммой, а с ответом все задерживаюсь: то болезнь и слабость физическая, а также служба, и заботы по хозяйству, и требы, все утомляет меня, болезненного и слабого. Болезни никак и ночью даже покоя не дают: кашель и грыжа беспокоят сильно. А время идет, не ждет. Недавно было Рождество Христово и уже вот прошло 3 недели с тех пор. Праздники провели хорошо и благополучно. Живем и служим пока в мире и согласии. Желательно было мне посвятить о. Николая на священника, а старосту Павла Алексеевича на диакона, потому что он очень ревностный по чтению и пению, теперь таких верующих и ревностных мало. А там - как Богу угодно и как будет на это Ваше Святительское благословение. А насчет строительства пока дело не двигается. Глебов, который при Вас принимал о. Александра и о. Андрея, все время болеет, а нам хотелось узнать точный результат, где разрешат строительство, на старом месте или в другом месте, или совсем откажут. Стройматериал достаем постепенно. но поскольку места нет определенного, то и складывать и хранить не знаем где. Преосвященнейший Владыко Иосиф, прошу Вашего Святительского благословения уйти мне на покой за штат и заниматься своей душой, а о. Александру, или о. Серафиму, или о. Николаю - быть настоятелем. У меня же голова слабая, и болезненность не позволяет мне с этими делами справляться. Особенно заботы и труды, предстоящие по строительству, а также и по службе, с которыми мне с таким здоровьем не справиться. Меня на покой благословите, а о. Александра, с Вашего согласия и прихожан, сделать настоятелем. Все мы, как я, Ваш недостойный послушник, так и о. Александр, о. Серафим, и о. Николай, и клир, и весь причет церковный, и все прихожане кланяются Вам, и просят Вашего Святительского благословения и св. молитв." В храме за панихидной ему отделили перегородкой маленькую комнатку, которую назвали "каюткой". У задней стены за занавеской стояла кровать, где он мог отдохнуть во время службы, когда его беспокоила боль или сильная слабость. У окна стоял небольшой стол, перед ним кресло, над которым висела большая икона Пресвятой Троицы письма матери Агнии. Иной раз Батюшка даст возглас, ляжет на коечку, под ноги ему подложат валик, чтобы ноги были немного повыше. Он в полумантии был, в епитрахили и поручах. И ектенью иногда лежа говорил. На Евангелие всегда вставал, надевал фелонь и Евангелие читал в фелони.
Исповедников Батюшка принимал, сидя в кресле. Он стал меньше говорить с приходящими и всех принимать уже не мог. Не отказывал только приезжим из других городов, но потом и с ними беседы стал сокращать.
В декабре 1965 года начались сильные морозы до 40°. Проходя через двор из своей кельи в церковь, Батюшка стал сильно кашлять. Врачи Ольга Федоровна Орлова и Татьяна Владимировна Тортенстен, наблюдавшие за его здоровьем, говорили: "Вам нельзя ходить через двор в такие сильные морозы". Батюшка посмотрел недовольно и сказал: "Перелетать буду".
С января 1966 года здоровье его сильно ухудшилось, обострились хронические заболевания Лечащий врач Ольга Федоровна Орлова диагностировала следующие заболевания: хронический бронхит с бронхоэктазами и мелкими абсцессами, эмфизема легких, сужение пищевода, аденома предстательной железы с вытекаемыми последствиями: хронический пиелонефрит с тяжелой симптоматической гипертонией, двухсторонняя паховая грыжа с частыми частичными ущемлениями. Эти недуги Батюшка терпел в течение нескольких лет.
Очень угнетало Батюшку то, что ему стало трудно служить Литургию - он часто кашлял во время служения, задыхался. Врачи предложили ему утром перед службой делать уколы. Батюшка обрадовался и согласился. После укола и кратковременного отдыха он мог, хотя и с трудом, идти в храм и служить. Но болезнь прогрессировала, и вскоре он уже не мог дойти до церкви даже после укола. Видя его страдания, врачи предложили Батюшке, чтобы послушники носили его в церковь в кресле. Сначала он не соглашался, но когда после долгих уговоров его лечащий врач Татьяна Владимировна заплакала от непослушания своего пациента, Батюшка положил ей на голову свою руку и сказал: "Не плачь, пусть носят".
Мальчики иподиаконы, послушники Батюшки Александр Киселев В настоящее время протоиерей Александр, настоятель храма Рождества Пресвятой Богородицы, Алексей Веретенников Покойный иеромонах Герман, Петр Горошко В настоящее время игумен Петр; служит в том же храме, Василий Писарев Покойный инок Василий, быстро соорудили легкое кресло из алюминиевых трубок, келейница завязала Батюшке рот теплым шарфом, усадили Батюшку в кресло и понесли в церковь. Первое время он очень смущался, но потом привык. Он улыбался, шутил. Всякий раз, когда келейница его оденет, он, ожидая мальчиков, говорил: "Ну готов. Где мои коняшки?" А однажды, когда его несли и Татьяна Владимировна пошла рядом, сказал: "Ну, вот еще пристяжная".
Батюшкины врачи удивлялись тому, какой это был исполнительный, терпеливый и ласковый пациент. Он безропотно выполнял предлагаемое ему назначение, но предварительно расспрашивал, какое лекарство ему назначают, каковы его действия и продолжительность курса лечения.
Батюшка уважал медиков и ценил труд от санитарки до врача. Когда к нему приходили за благословением на учебу, он чаще всего благословлял в медучилище, изредка - в институт, а работать-санитаркой в больницу."Лечиться не грех,- говорил он, - кто в больнице работает, это спасительно, это доброе дело - за людьми ходить". Оперативное лечение он рекомендовал по сугубой необходимости, когда знал, что консервативное лечение не поможет. Оперировавшиеся по его благословению в результате полностью выздоравливали. Сам Батюшка был хорошим диагностом. Посылая своего лечащего врача Ольгу Федоровну посмотреть больного, он говорил: "Ольга Федоровна, осмотрите, пожалуйста, больного. Я думаю, что у него такое-то заболевание". Диагноз, высказанный им, подтверждался.
Шли дни, и с каждым из них состояние Батюшки ухудшалось. В феврале приехал в Караганду Владыка Иосиф. Батюшка, хотя был слабенький, служил совместно с Владыкой. Прощаясь, Владыка сказал: "А теперь я приеду после Пасхи и привезу вам награду - корзину винограда". Все поняли, что ждут нас слезы.
Батюшка часто напоминал о смерти, о переходе в вечность. Когда к нему обращались с вопросом: "Как же мы будем жить без Вас?" - он строго отвечал: "А кто я? Что? Бог был, есть и будет! Кто имеет веру в Бога, тот, хотя за тысячи километров от меня будет жить, - и спасется. А кто, пусть даже и тягается за подол моей рясы, а страха Божия не имеет, не получит спасения. Знающие меня и видевшие меня после моей кончины будут ценить меньше, чем не знавшие и не видевшие". "Близко да склизко, далеко да глубоко".
Наступил Великий пост - последний в жизни старца Описание последних дней жизни и кончины старца Севастиана составлено на основе рукописей Татьяны Владимировны Тортенстен и Ольги Федоровны Орловой - лечащих врачей старца. В Прощеное воскресение он служил Литургию и вечером проводил чин прощения. Был бодр и светел лицом.
Великим постом, в первые четыре дня первой седмицы в церкви ничего вареного не вкушали, кроме супа в среду после Литургии Преждеосвященных Даров. Слабым Батюшка благословлял в этот день причаститься. Остальные дни до пятницы ничего не варили, даже не кипятили чай. За трапезу садились после Великого Повечерия. Подавали черный хлеб, квашеную капусту, соленые огурцы и сырой лук. Людям с больным желудком Батюшка разрешал есть теплую печеную картошку и печеный лук. В пятницу на Литургии Преждеосвященных даров бывало большое количество причастников. После Литургии трапеза: грибной суп и сладкая каша. Вечером - каша от обеда, белые сухари и белый хлеб.
Первую неделю поста Батюшка служил ежедневно, сам читал ясным и четким голосом Великий покаянный канон преп. Андрея Критского. В воскресенье Торжества Православия служил Литургию. В эти дни Батюшка ни с кем не беседовал, никого не принимал.
Проходила вторая, третья седмица Великого Поста. Все шло, как обычно, и казалось, что Батюшка будет с нами всегда.
13 марта приехал к Батюшке из Киева сын профессора Киевского университета молодой иеродиакон о. Павел. Он родился в Париже. Семья их вернулась в Россию лет десять тому назад.
Всю четвертую седмицу о. Павел читал в церкви - очень красиво, выразительно, отчетливо произнося каждое слово, прислуживал в алтаре и все свободное время старался быть около Батюшки. Батюшка подолгу беседовал с ним. Не только Батюшка, но и все, живущие при церкви, полюбили о. Павла. Он был очень скромен, но во всех его действиях чувствовалась высокая культура. Батюшка внимательно вглядывался в него.
21 марта приехал из села Осакаровки о. Андрей. Просил Батюшку дать ему в помощь кого-нибудь для чтения в церкви и управления хором. Батюшка благословил ехать одну опытную певчую и вдруг благословил ехать с ней в Осакаровку о. Павла. Между о. Павлом и Батюшкой произошел очень волнующий разговор. Конечно, о. Павел приехал из Парижа в Россию, а затем к Батюшке не для того, чтобы одному оказаться в глухой степи. Он приехал, чтобы побыть возле Батюшки, а поскольку Батюшка отсылает его от себя, он сказал: "Благословите меня вернуться домой. Я возвращусь в свою пустынь под Киевом". Батюшка: "Я тебе дам пустынь! Ты ко мне приехал, я тебя принял. Ты по своей воле приехал, я тебя не звал. Вот тебе будет пустынь в Осакаровке". О. Павел: "Отпустите меня, благословите совсем от Вас уехать". Батюшка разволновался: "Вот я тебе дам Киев, так дам палкой, так дам тебе палкой и еще веревку возьму, да веревкой! Ты монах?!" О. Павел упал батюшке в ноги: "Простите, благословите, поеду в Осакаровку". Сбегал в свою комнату за иконой, которой благословил его отец на монашество, когда он еще мальчиком был. Больше ничего не взял.
Все жалели о. Павла, все были расстроены. Сетовали на Батюшку и говорили: "О. Павел нам самим нужен, как он читает хорошо, в хоре поет. У нас мужских голосов почти нет. И везде помогает: и в алтаре, и в ризнице. Вы что же, всех раздадите? Пусть о. Андрей сам себе ищет и подбирает. Так и другие приедут к Вам просить". Батюшка молчал.
О. Андрей торопился уехать. Все пришли провожать о. Павла. Все упрекали о. Андрея. О. Павел имел ошеломленный, растерянный вид. Батюшка не выходил из кельи.
Перед всенощной Батюшка пил чай и ни с кем не разговаривал.
На другой день был праздник сорока Севастийских мучеников. Во время всенощной Батюшка был взволнован и "лютовал", как говорили монахини. Попало о. Александру за то, что спросил: "петь или читать "Слава в Вышних Богу". И еще раз попало о. Александу и Алеше Веретенникову, когда они удерживали Батюшку идти кадить по всему храму. Сказал сердито: "Благословите, сам пойду кадить". Сам обошел, кадя весь храм.
В пятницу 18 марта Батюшка совершил отпевание одной, еще не старой, своей духовной дочери. Во время отпевания плакал.
Из Сибири привезли бесноватую. Батюшка служил Литургию Преждеосвященных Даров. Бесноватая всю службу то мяукала, то блеяла, как овца, то кричала петухом. Ее утаскивали в притвор. Это было нетрудно - она была крайне истощена.
В воскресенье вечером 24 марта, когда молящиеся разошлись, и церковь была почти пуста, Батюшка все еще находился в своей "каютке". В углу тихо лежала бесноватая, с ней была одна из сопровождающих ее женщин. Вдруг раскрылись Царские врата, и на амвон вышел Батюшка в полном облачении, в мантии, с посохом. Бесноватая поднялась с пола и пошла, лая и мяукая, к нему навстречу. Не дойдя до Батюшки, она громко закричала петухом. "Ну!" - сказал Батюшка громко и нельзя было узнать его голоса. Бесноватая снова закричала, но гораздо тише. "Ну!" - повторил Батюшка. Она закричала совсем тихо, как бы издалека. "Ну!" - сказал Батюшка в третий раз. Она молчала. Потом сказала: "Ты Иисус Навин". - "Я не Иисус Навин, я - Севастиан, - сказал Батюшка властно, - завтра утром придешь сюда к священнику, исповедуешься и причастишься".
В пятницу Батюшка не служил, сидел в Алтаре. Бывшая бесноватая спокойно стояла во время службы, тихо причастилась. Вечером ее увезли в Сибирь.
В воскресенье шестой седмицы Батюшка не служил, сидел в Алтаре в кресле. После причастия велел спеть "Покаяние отверзи ми двери, Жизнодавче..." С этого дня силы стали заметно покидать его.
31 марта в 3 часа ночи Батюшка разбудил келейницу и сказал: "Мне так плохо, как никогда не было. Верно, душа будет выходить из тела". Всю ночь поддерживали дыхание кислородом. Батюшка стал дышать спокойно.
В Лазареву субботу, 2 апреля, для Батюшки произошло что-то очень значительное и исключительно важное. В 3 часа ночи он разбудил келейницу и попросил позвать к нему о. Александра. Весь сияющий и трепещущий от радости, он что-то рассказал о. Александру, своему духовнику. О чем они говорили, никто не знает. Знаем только, что о. Александр исповедал Батюшку и причастил, так как ходил в Алтарь за Святыми Дарами. После Причастия Батюшка запел: "Христос Воскресе!" - и послал послушницу разбудить и позвать к нему девушек из хора, чтобы они пели ему Пасху. Пришли девушки, все в белых косынках, запели тропарь Пасхи, стихиры, ирмосы канона. Когда все пропели, Батюшка спросил: "Кто там на кухне? Скажите, чтобы сварили яички трех сортов: всмятку, вкрутую и в мешочек". Все это было сделано.
Утром Батюшка попросил келейницу принести ему молока: "Ну вот, - сказал он - все квас да окрошка. Что же ты меня все квасом давишь? Ты бы мне молочка дала". Келейница сходила в магазин, принесла молока. Никто не перечил Батюшке. Келейница налила молоко в кружку и очень робко сказала: "Батюшка, ведь сегодня только Лазарева суббота, потом Великая суббота будет, а потом только Пасха. Если бы сегодня была Пасха, сколько бы у нас крашонок было, сколько было бы куличей!" Он посмотрел на всех и сказал: "Да... вот оно что! - отодвинул чашку с молоком, - молоко ушло далеко! Давай тогда окрошку".
Вечером Батюшка сидел за столом у окна, смотрел, как люди с вербами шли в церковь. "Народ собирается ко всенощной, - сказал он - а мне надо собираться к отцам и праотцам, к дедам и прадедам".
5 апреля во вторник по окончании панихиды Батюшка сказал о. Александру: "Пошлите побыстрее отправить телеграмму в Осакаровку, чтобы о. Павел возвращался совсем".
9 апреля. Суббота Страстной Седмицы. Во время Литургии Батюшка лежал в своей комнате. После окончания Литургии надел мантию, клобук и вышел прощаться с народом. Поздравил всех с наступающим праздником и сказал: "Ухожу от вас. Ухожу из земной жизни. Пришло мое время расстаться с вами. Я обещал проститься и вот, исполняю свое обещание. Прошу вас всех об одном: живите в мире. Мир и любовь - это самое главное. Если будете иметь это между собою, то всегда будете иметь в душе радость. Мы сейчас ожидаем наступления Светлой Заутрени, наступления праздника Пасхи - спасения души для вечной радости. А как можно достичь ее? Только миром, любовью, искренней сердечной молитвой. Ничем не спасешься, что снаружи тебя, а только тем, чего достигнешь внутри души своей и в сердце - мирную тишину и любовь. Чтобы взгляд ваш никогда ни на кого не был косым. Прямо смотрите, с готовностью на всякий добрый ответ, на добрый поступок. Последней просьбой своей прошу вас об этом. И еще прошу - простите меня". Поклонился в пояс, пошатнулся. Тихо, еле-еле зашел в Алтарь и сказал, чтобы его несли домой, в келью. Народ не расходился, все плакали.
10 апреля, в Пасхальную ночь, Батюшка хотел, чтобы его несли в церковь, но не смог подняться. Все, окружавшие его, пришли в душевное смятение. Шла Заутреня. Врач Татьяна Владимировна оставила службу и побежала к Батюшке. Он посмотрел на нее и сказал: "Зачем вы ушли из церкви? Я еще не умираю. Еще успею и здесь с покойниками похристосоваться. Идите спокойно на службу".
Когда началась Литургия, к Батюшке вызвали врача Ольгу Федоровну. После болеутоляющего укола состояние его стало спокойным, даже радостным. "Я в церковь хочу. Я ведь раньше сам хорошо пел. Всю Пасхальную неделю у себя в келье "Пасху" пел. А теперь надо просить, чтобы мне пели. Но мне не хочется здесь, хочется в церкви. Мне очень хочется надеть мантию, клобук и посидеть так, хотя бы обедню." Келейница стала его одевать, а он продолжал говорить: "Вот я всех вас прошу, чтобы вы утешали друг друга, жили в любви и мире, голоса бы никогда друг на друга не повысили. Больше ничего от вас не требую. Это самое главное для спасения. Здесь все временное, непостоянное, чего о нем беспокоиться, чего-то для себя добиваться. Все быстро пройдет. Надо думать о вечном". Батюшку одели, и мальчики понесли его в церковь.
В воскресенье днем Батюшка лежал в своей келье, одетый в новый шелковый подрясник кремового цвета. "Я сейчас лежал и вспоминал, - сказал он, - как в Оптиной умирали старцы. Отец Иосиф очень долго болел, а о. Анатолий "маленький" совсем не болел, ни одной минуты. Он чудесно умер... Таинство это... очень чудесное. Он по духу своему, по своему великому смирению, был ближе всех к моему старцу о. Нектарию. После революции двое старцев умерли и были похоронены на Оптинском кладбище. О. Феодосий, скитоначальник, умер в 1920 году, когда в Оптиной все еще было по-старому. А как Гражданская война окончилась, в 21-м году, все изменилось. Особенно в 1922 году было много преследований, обысков, арестов. Дошла очередь до старца о. Анатолия. 28 июля пришли к нему, делали долго обыск. Потом сказали: "Ну, собирайтесь". Он стал просить дать ему отсрочку до утра, собраться. Они согласились, строго наказали келейнику, чтобы он к утру собрал старца и приготовил к отъезду. Ушли. Старец стал на молитву. Келейник подождал часа два - он все молится. Тогда он входит к нему и говорит: "Батюшка, будем собираться". А тот отвечает: "Ступай, не мешай мне". Пришел еще раз, просит: "Батюшка, будем собираться". "Да что ты все беспокоишься? Я с ними никуда не поеду, ступай". Келейник пришел в третий раз, а о. Анатолий лежит на койке своей, сложил руки на груди - мертвый. Ну, келейник позвал кого надо, облачили старца, положили его на стол, свечи зажгли, Евангелие читают. Вскоре пришли за ним, говорят: "Готов старец?" Келейник отвечает: "Готов, пройдите". Они входят, а он мертвый на столе лежит. Конечно, поразились очень. О. Анатолия похоронили последнего на Оптинском кладбище, рядом со старцем Макарием. Когда копали могилу, повредили гроб старца Макария и обнаружили нетленные мощи Старца".
В понедельник 11 апреля принесли Батюшке пасхальное яичко от матери Агнии. Он весь радостно просиял: "Спаси ее Господи и благослови. Сколько она сделала для церкви нашей! Никто столько не сделал, как она. И вообще, сколько прекрасного она сделала за всю свою жизнь. Я умираю. За всем теперь обращайтесь к ней".
В 3 часа ночи у Батюшки открылось горловое кровотечение. Ввели кровоостанавливающее, и Батюшка задремал. Утром позвонили в Алма-Ату Владыке Иосифу. Он сказал: "Он еще не умрет на этой неделе, но смерть уже на пороге. Я к вам прилечу". 




Утром 12 апреля, во вторник Пасхи Батюшка чувствовал себя лучше, дышал свободно. "Вера, - сказал он келейнице, - одевайте мне сапоги, я должен выйти к людям похристосоваться, чтобы они не печалились. Я обещал. Скажу всем главное". - "Батюшка, у Вас такие ноги отечные, не только сапоги, тапочки Вам не надену". - "Нет, нет, главное надо сказать. Одевай меня!"
Вера достала тапочки, разрезала их по бокам. Мальчики понесли Батюшку в церковь. Он был в мантии и клобуке. Посидел немного у престола, потом поднялся, вышел в царские врата на амвон. Стал, опираясь на посох, и снова стал прощаться с народом: "Прощайте, дорогие мои, ухожу я уже. Простите меня, если чем огорчил кого из вас. Ради Христа простите. Я вас всех за все прощаю. Жаль, жаль мне вас. Прошу вас об одном, об одном умоляю, одного требую: любите друг друга. Чтобы во всем был мир между вами. Мир и любовь. Если послушаете меня, а я так вас прошу об этом, будете моими чадами. Я - недостойный и грешный, но много любви и милости у Господа. На Него уповаю. И если удостоит меня Господь светлой Своей обители, буду молиться о вас неустанно. И скажу: "Господи, Господи! Я ведь не один, со мною чада мои. Не могу я войти без них, не могу один находиться в светлой Твоей обители. Они мне поручены Тобою"... И потом тихо, еле слышно: "Я без них не могу". - Сказал, хотел поклониться, но не смог, только наклонил голову. Мальчики подхватили его под руки, повели в алтарь.
В храме все плакали.
В среду 13 апреля приехала сестра Владыки Питирима, Надежда Владимировна, и Анатолий Просвирнин из Академии Впоследствии ахримандрит Иннокентий († 1994 г.). С Надеждой Владимировной Батюшка долго беседовал после обедни в своей каютке.
Звонили из Алма-Аты: Владыка Иосиф тяжело заболел, температура 40°, так что прилететь не сможет.
В ночь на пятницу Батюшка почти не спал, томился, ловил воздух, говорил: "Во всем теле нет ни одного живого местечка безболезненного. Позвоночник, как раскаленным железом жжет, дышать нечем. А паче всего - томление духа". Все спрашивал, который час.
Из церкви пришли к нему монахини. Когда вошла м. Феврония, Батюшка посмотрел на нее долгим, неотрывным взглядом, благословил два раза и сказал: "Спаси тебя Господи за все, за все твое добро и преданность. С собою все беру. Спаси тебя Господи". Когда она выходила, несколько раз перекрестил ее вслед.
Пришли от м. Агнии, сказали, что матушка заперлась в своей комнате, никого не пускает.
Вечером прилетел из Кокчетава игумен Димитрий. Позвонили Владыке Иосифу - спрашивали разрешения, чтобы о. Димитрий постриг Батюшку в схиму. Владыка ответил: "Не надо. Завтра из Москвы прилетит Владыка Питирим и все сделает".
Батюшку просили не менять, если можно, имя при постриге, т.к. все знают его с этим именем, и перемена имени будет для всех как бы дополнительным страданием. Батюшка согласился и сказал, что будет просить об этом Владыку Питирима.
"Приближается день моей кончины, - стал говорить Батюшка окружающим,- я очень рад, что Господь сподобляет меня принять схиму, я долго ожидал этого дня. Жаль оставлять всех вас, но на то - воля Божия."
o Батюшка, на кого Вы нас оставляете?
Батюшка сосредоточенно молчал, потом сказал:
- Не печальтесь. Я оставляю вас на попечение Царицы Небесной. Она Сама управит вами. А вы старайтесь жить в мире друг с другом, помогать друг другу во всем, что в ваших силах. Я не забуду вас, буду молиться о вас, если обрету дерзновение пред Господом. И вы молитесь. Не оставляйте церкви, особенно старайтесь быть в воскресенье и в праздники. Соблюдая это, спасетесь по милости Божией и по ходатайству Царицы Небесной.
Поздно вечером, когда врач Татьяна Владимировна делала Батюшке внутривенное вливание, он стал говорить: "Вот, врач мой дорогой, старый мой врач. Трудно мне и слово вымолвить, а сказать вам хочу. Вот язык не ворочается, сухо все во рту, все болит. Иголкой точки не найти, где не болело бы. Ноги уже не держат меня, во всем теле такая слабость, даже веки трудно поднять. А голова ясная, чистая, мысль течет четко, глубоко и спокойно. Чтобы сознание затемнялось или изменялось - нет. Лежу и думаю: значит мысль от тела не зависит. И мозг - тело. В моем теле уже не было бы сил для мысли. Мысли из души идут. Теперь это понятно стало. Вот, слава Господу, насилу сказал вам это".
В субботу 16 апреля, в 9 час. утра приехал с аэропорта Владыка Питирим. Сразу прошел к Батюшке и был поражен его видом. "Таким я его никогда, ни при какой болезни не видел", - сказал он потом окружающим. Они долго беседовали наедине. После обеда состояние Батюшки резко ухудшилось, он просил срочно пригласить к нему Владыку Питирима. Пришел Владыка. Батюшка просил его сейчас же приступить к чину пострижения в схиму. Начались приготовления. Владыка попросил всех уйти, одна м. Анастасия помогала при постриге.
После пострига Батюшка говорил очень мало. Удивительно преобразилось его лицо, и весь его вид. Он был преисполнен такой благодати, что при взгляде на него трепетала душа, и остро ощущалась собственная греховность. Это был величественный Старец, и уже не здешнего мира житель.
В 3 часа ночи Батюшка позвал о. Александра исповедать его и причастить. К утру жизнь в нем едва теплилась. Он лежал с закрытыми глазами, тяжело дышал, перебирал пальцами по одеялу, как по клавишам. Когда открывал глаза, глядел далеким печальным взглядом мимо присутствующих. Потом беседовал с Владыкой Питиримом. Вскоре позвал врача Татьяну Владимировну: "Старый мой врач, помогите мне, мне очень тяжело, очень больно". - "Где больно, батюшка?" Он показал забинтованные после внутривенных вливаний кисти рук. Вены было уже трудно находить, лекарство попадало под кожу, причиняя ему дополнительную боль.
Сейчас батюшка, болеутоляющий укол поставлю, боль пройдет.
Это не главная боль. Главное - томление духа. Думаете, смерть - это шутка?
Грехов у меня много, а добрых дел мало.
Батюшка, Ваши грехи в микроскоп не разглядеть, а добрых дел - целое море.
Да что я делал? Я хотел жить строгой и скромной жизнью, а все же, какими ни есть, а радостями и утехами услаждался. И много я на красоту любовался, особенно на красоту природы.
Батюшка, разве это не благодать Божия - красота?
Благодать Божия - это радость от Бога. А заслуг, моих-то заслуг нет! Подвига то нет! Живет человек, а для чего? От Бога - все. А Богу - что? Это всех касается, для всех переход неизбежен. Все здесь временное, мимолетное. Для чего человек проходит свой жизненный путь? Для любви, для добра. И страдать он поэтому должен и терпеливо страдания переносить. И перейти в вечную жизнь для радости вечной стремиться. А я вот жил, добро, говоришь, делал, а потом и согрешил. Ошибается человек жестоко и теряет все, что приобрел. Я вот страдал много, крест свой нес нелегкий, монашеский. Монашеская жизнь трудная, но она и самая легкая. А я вот роптал иной раз. А от этого ропота все пропадает, все заслуги. И вот - томление духа вместо радости.
- Батюшка, как мне жить?
Батюшка помолчал, потом сказал:
- Живи, как живешь. Все грешные. Только не сделай какого-нибудь большого греха... Ну, вот и поговорили с тобой. Мне сегодня говорить и дышать полегче. Христос с тобою.
В понельник вечером, на парастас Радоницы, Батюшку носили в церковь. Он лежал в своей "каютке", ничего никому не говорил, ни на кого не смотрел. Часто крестился, слушал пение, службу. Служил Владыка Питирим. Когда пропели "Вечная память", велел нести его домой. После службы беседовал с Владыкой, затем с прилетевшим в 10 часов вечера из Мичуринска о. Иоанном. Батюшка радостно принял его, сказал, что рад, что тот застал его живым. "Успели Вы ко мне приехать, а я успел сегодня похристосоваться со всеми усопшими и помолиться за них. Вот ведь, день какой хороший! Сегодня Владыка помолился и завтра помолится за всех моих усопших чад. Дожил я до Радоницы. Господь милостив. А усопшим так нужны, так дороги молитвы за них живых. Я за усопших больше всего всегда молился. И Вам, о. Иоанн, завещаю: молитесь за усопших больше всего. За все слава Богу! Слава Богу за все!"
В эти последние дни жизни Батюшки многие из его духовных чад, не желая покидать Старца, ночевали при церкви. 18 апреля после обычных вечерних молитв (начало Фоминой недели) Батюшка попросил прочесть Пасхальные часы, после чего все разошлись по своим местам. Дежурить возле батюшкиной кельи остались его келейницы, внучка Таисия и врач Ольга Федоровна. Спал Батюшка тревожно, ворочался. В 4 часа утра дал звонок из своей кельи. Ольга Федоровна немедленно встала, зашла в келью. Вид у Батюшки был страдальческий. Ольга Федоровна спросила: "Батюшка, дорогой, Вам плохо?" Он утвердительно кивнул головой и сказал: "Да, плохо". Ольга Федоровна предложила сделать укол. Он согласился: "Да, пожалуйста, сделайте". Его голова и кисти рук были горячими. Она намочила марлю, положила на лоб Батюшке. После укола он успокоился, боль утихла. Ольга Федоровна стала промывать шприцы. Вдруг Батюшка резко закашлялся, рывком сел в постели, облокотился на локоть, сплюнул в пакет мокроту, вопросительно взглянул на Ольгу Федоровну и в пакет. Там была кровь. Затем еще 2-3 плевка. Ольга Федоровна села рядом на койку, стараясь поддержать его за спину. Внезапно повторился резкий кашлевой толчек, Батюшка рывком попытался сесть в постели, глубоко вздохнул, широко открыл глаза. Взор его устремился вдаль, будто он кого-то увидел и был удивлен. Это было одно мгновение. Лицо его смертельно побледнело, он слегка вытянулся, сделал последний вздох и скончался. В открытых глазах застыл вопросительный удивленный взор.
Умер Батюшка 19 апреля в 4 часа 45 минут. Был вторник. Радоница.
Ольга Федоровна закричала, мгновенно прибежали келейницы, Таисия. Поднялся плач, началась суматоха. Позвали Владыку Питирима и всех, кто был в эту ночь поблизости. Остальное все пошло своим чередом.
В 5 часов 30 минут Владыка стал служить панихиду. Батюшка лежал на постели поверх белого покрывала в новом шелковом подряснике кремового цвета. Такая же кремового цвета материя покрывала его лицо и ноги. Руки крестообразно скрещены на груди. Какая- то глубокая и торжественная была тишина. Никто уже не плакал. Не было скорби - покой окутывал душу.
После окончания панихиды все вышли из кельи. Началось облачение. Батюшка был совсем теплый, лицо спокойное, как живое. У Батюшки тела почти нет, одни кости. Обтерли его оливковым маслом, надели схиму, Владыка покрыл его сверху мантией, закрыл клобуком лицо.
В комнате горели свечи. Священник читал Евангелие. На столе под мантией лежал наш Батюшка, любовь которого превосходила всякую возможную для человека на земле любовь. Каждый из его духовных детей был для него самым любимым. Не одним из самых любимых, а именно самым любимым был каждый. То, что кажется невозможным - возможно в Боге и не только возможно, но и понятно и естественно. И вот черная материя покрывает что-то, лежащее на столе. Все знают, что это - Батюшка. Безусловно, Батюшка. И все же, это был уже не он. Между ним, лежащим под черной батюшкиной мантией, и нами легла непроходимая черта, глубже самой глубокой пропасти.
Утром Владыка служил заупокойную Литургию Радоницы.
В 5 часов вечера привезли гроб, обитый черной материей, переложили в него Батюшку. Владыка снял с Батюшки камилавку, одел на его голову митру, и с пением "Помощник и Покровитель..." гроб понесли в церковь. Лились потрясающие своей глубиной слова духовных песнопений, полные трезвящей скорби и утешения, доходящие до грани непостижимого нами, но уже постигаемого святой батюшкиной душой. Кончились тяжкие страдания, крестные страдания его жертвенной любви, его физические муки, его "томление духа". Дух его обрел свободу. А от нас ушло то счастье, когда всегда обо всем можно было спросить Батюшку. Что бы ни случилось, только бы прийти к нему, рассказать, и все станет на свои места, все выправится. Его ласковый взгляд, его голос, протяжно заканчивающий фразы при чтении Евангелия - это тоже ушло. Но можно ли скорбеть, плакать, томиться? Может ли порваться духовная связь с Батюшкой? Общение возможно теперь иное - молитвенное.
Со всех концов Казахстана, Сибири, Европейской части России под благодатную сень батюшкиного храма съезжалось духовенство и миряне - духовные чада Батюшки. Священники всю ночь служили панихиды, пел хор. А люди все ехали и ехали. От Святейшего Патриарха была получена телеграмма: "Выражаю соболезнование прихожанам храма по случаю кончины благостного старца архимандрита Севастиана. Вашему Преосвященству, Епископу Волоколамскому Питириму благословляется совершить погребение в Бозе почившего. Патриарх Алексий".
На третий день Батюшку хоронили на Михайловском кладбище. На катафалке гроб везли только небольшой отрезок пути до шоссе. Свернув на шоссе, гроб понесли до кладбища на вытянутых вверх руках. Он плыл над огромной толпой народа и был отовсюду виден. Все движение на шоссе было остановлено, народ шел сплошной стеной по шоссе и по тротуарам. Окна домов были раскрыты - из них глядели люди. Многие стояли у ворот своих домиков и на скамейках. Хор девушек с пением "Христос воскресе" шел за гробом. "Христос воскресе" - пела вся многотысячная толпа. Когда процессия проходила мимо цементного завода, весь забор был заполнен сидящими на нем рабочими, и вся смена в запачканных мокрым раствором спецовках высыпала на заводской двор. Сквозь толпу ко гробу пробирались люди, чтобы коснуться его рукой. Многие ушли вперед и ожидали гроб на кладбище.
Могила для Батюшки была вырыта на краю кладбища, а за ней простиралась необъятная казахстанская степь. Гроб поставили у могилы, Владыка отслужил панихиду. Батюшка желал быть погребенным в камилавке. Владыка снял с головы его митру, надел камилавку. Гроб опустили в могилу, насыпали могильный холм, поставили крест.
Вечная память тебе, благостный Старец, неустанный молитвенник, источник живой воды, преподатель целительного врачества - слова, от Духа истекающего.

Источник  :    "Никольский Благовест"     http://www.nikolski.kz/fomin/zhitie.htm


В октябре 1997 году решением Синодальной комиссии по канонизации святых и по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II состоялось прославление преподобного старца Севастиана Карагандинского, исповедника, в лике местночтимых святых.

22 октября 1997 по благословению архиепископа Алматинского и Семипалатинского Алексия (ныне митрополит Тульский и Ефремовский) совершилось обретение мощей преподобного Севастиана. Полгода мощи старца находились в основанном им храме Рождества Пресвятой Богородицы в Михайловке. 2 мая 1998 года торжественным крестным ходом, с пасхальными песнопениями, архиепископом Алматинским и Семипалатинским Алексием и сонмом духовенства рака с мощами Преподобного была перенесена в главный храм Караганды - Введенский кафедральный собор. В духовном торжестве приняли участие тысячи православных карагандинцев и многочисленные паломники из разных городов Казахстана и России. Гроб с мощами преподобного Севастиана установлен для поклонения в правой части центрального придела в благолепной раке под сенью, изготовленной мастерами из города Сергиев Посад. В августе 2000 года на Юбилейном Архиерейском соборе имя преподобного Севастиана Карагандинского внесено в диптих новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания.

Фильм о преподобноисповеднике Севастиане Карагандинском. Сокровенный печальник.


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Чудо Руси Великой - Явленный Господом Крест

С Новолетием и Рождеством Христовым !

Чудотворная молитва бывшего Чудова Монастыря - от злой силы !












Господи Боже, Великий Царь Безначальный,
пошли, Господи, Архангела Своего Михаила на помощь рабу Твоему (имя),
изъяти мя от врагов моих видимых и невидимых,
О, Господень Великий Архангеле Михаиле, излей мира благого на раба Твоего (имя).
О,
Господень Великий Архангеле Михаиле, демонов сокрушителю, запрети всех
врагов, борющихся со мной, сотвори их яко прах пред лицом ветра.
О,
Господень Великий Архангеле Михаиле, хранителю неизреченный, буди мне
великий помощник во всех обидах, скорбях, в печалех, в пустынех, и на
реках, и на морях тихое пристанище. Избави мя, великий Михаиле, от
всякия прелести диавольския и услыши мя грешнаго раба Твоего (имя),
молящегося Тебе и призывающего имя Твое святое;ускори на помощь мою и
услыши молитву мою.
О, Великий Архангеле Михаиле, победи вся
противящиеся мне силою Честнаго, и Животворящаго Креста Господня,
молитвами Пресвятыя Богородицы и святых ангел, и святых апостол, и
святого Николая Чудотворца, и святого пророка Илии, и святых
великомучеников Никиты и Евстафия и преподобных отец и святителей,
мученик и мучениц, и всех святых Небесных Сил. Аминь.
О, Великий Архангеле Михаиле, помози мне грешному рабу Твоему (имя), избави от труса, потопа, от огня и меча, от напрасныя смерти и от всякаго зла, и от всякаго льстиваго, и от бури наносимыя, и от лукавого избави мя, Великий Архангеле Господень всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.



Простите нас ! Зло и безразличие оказалось сильнее !